Былкова Юлия Дмитриевна, г.Краснокаменск

By 25.07.2018Письма

Конверт.

Ночь. Бывали ли когда-нибудь такие холодные и темные ночи? Никто об этом уже и не узнает.

Изба. За окном, украшенным причудливым узором инея, виднеется тусклый свет. Свет от настольной свечи. Он неподвижен, а женщина, сидящая за столом, безумно красива. Кожа, цвета первого снега, тонкая полоска губ, почти что слившаяся с оттенком кожи. И черные, как смоль, как мгла, окутавшая все вокруг, глаза, обеспокоенно устремившиеся в одну точку. Конверт. Он измят и запачкан. Но чем? Может быть, это земля, на которой он сидел несколько суток в засаде? Или же порох из винтовки напарника? Но не так важен измученный, потасканный вид этого заветного куска бумаги, как важно то, что внутри.

Тяжелый выдох. Пламя колыхнулось. Протянув тонкую, как прутик, руку, женщина все-таки взяла в руки то, на что так долго и непрерывно смотрела. На её лице читалось смирение и необъятных размеров тревога с привкусом страха. Если бы только можно было собрать всю боль и грусть на Земле и соединить её, то выглядела бы она именно как то, что происходило внутри этой старой, покосившейся избушки на окраине полуразрушенного села Погожее.

Нервно перебирая худыми пальцами, женщина открыла конверт. Руки затряслись, как будто в лихорадке. Чему быть, того не миновать. Три. Два. Один.

«Добрый день, моя милая, любимая Настасья,
Егорка и Мишенька
!

Прости, родная, что долго не писал и, может быть, заставил тебя тревожиться и переживать за меня. Просто я все никак не мог. Времени нет. Да и сейчас…

Если бы только знала, как тоскую я по тебе. По дому нашему. По объятиям твоим и взгляду, что греет мое сердце. По полю родному. Ты можешь подумать, что я обезумел, раз во время войны дозволяю себе мыли о полях и доме. Но, нет, моя хорошая. Не будь так сурова ко мне. Во время той жестокости и безумства, что я вижу тут каждый день, оставаться человеком только и позволяют воспоминания о хорошем.

Людей тут почти и не осталось. Вчера вот, Митьки не стало… Помнишь, соседский-то паренек? Рыжий такой, яблоки, который у нас все время подтаскивал. А ведь хороший же парень был. И самое-то досадное, что молодой, вся жизнь впереди. А немцы те еще гады, лезут изо всех щелей, как тараканы. Но они — то, моя хорошая, забывают, в чей дом пришли и кто тут хозяин! Через пару месяцев вернем их в свою страну и покажем, что плохи дела у тех, кто на Россию с войной идет.

Как у вас-то дела? Все ли в порядке? Не болеют ли ребятишки? Знаю, сейчас время тяжкое, но ты, Настюха, должна справиться. Ты у меня сильная. Ты все преодолеешь. Да и не можешь ты не преодолеть этого всего. Ты должна. Ради меня. Ради детей. Коли я вернусь, так заживем. Дом восстановим, я в поле пойду работать, там и дышится легко. Заживем так, как до войны не жили. Ну, а если и не смогу возвратиться домой…То не печалься. Ведь я не умру. Я буду жить в твоей памяти. А пока есть память, есть и человек.

Эх, люблю я тебя и детей наших, моя радость. Больше всего в этой жизни люблю.

19.12.1941 Степан Васильевич Меторин»

Последнее предложение слилось воедино. Буквы стали размытыми и нечеткими. Бумага намокла. Намокла от жгучих, раздирающих душу слез. Тишина. Гробовая тишина поглотила всю комнату, а вместе с ней и Настасью. Боль тысячи людей проникла в самые потаенные части души этой беззащитной, потерянной женщины и начала разрывать её изнутри.

А ведь Степан и не знает, что давно не были слышны в избе детские шаги. Что нет больше их дома. Что нет того самого поля, на котором и дышится и работается легко. Он не знает об этом так же, как и она не знает о том, что через несколько дней сорок пятая стрелковая дивизия потеряет около восьми тысяч своих бойцов. А Степан будет убит в бою. В бою, за свою любовь. За свою Родину. За жизнь народа.